Не видел Киева послевоенного, ясного, гармоничного, веселого. Как же он любил этот образ, - изо всех души. всем помишлением своим.
Но сейчас не видел его.
Зато с того черного мерцающего пыли, как сажа, которой ночь везде насыпала так много, возникали бесконечные снежные просторы, большие воды, зевали мглой, дымы, перед которыми солнце в глубь неба убегало, пустар, на котором иногда только какая красная точка забагровила. Но это горностаем подбитая пурпур, или только кровь, выплыла из свежей раны, отгадать не мог.

И гетман сотый раз загулював веки, думая, что всне. Пока по салях бродили люди, пока не стихло во дворе, думал, что этот шорох не дает ему вснуты. Но по северу стало кругом тихо, как во все, а сна, как не было, так и нет.
Неужели это старость?
Боялся того слова, как врага, как одинокого врага, перед которым чувствовал страх, ибо только он один может победить его. Старость и ее грозная подруга смерть.
Против этой последней даже разум со своим долголетним
опытом должна составить оружие.
Должен? .. А слава? .. И гетман горько улыбнулся. Действительно, гореч услышал на своих устах. И гореч тая, будто насонний лекарств, успокоила его ... Спал недолго, и крепко.

Пробудило его сходя солнце. Посмотрел в окно и увидел деревья, покрытые инеем. Языков фантастические призраки окружили вокруг двор. Нагадувався Бахмач, Рождество, хотелось закрыть глаза и думать. И слово Батурин, будто острый меч, лежало возле него. Сорвался, накинул на себя шубу и позвонил.
Кендзеровський уже ждал под дверью. Открыл и втиснулся в спальню. Приветливо улыбающийся, все одинаковое, будто его никогда ничто не смутило, не взволновало, не заболело.
- Что нового?

- Ничего, ваша милость.
- А король?
- Перед минутой на Аяксе побрел. Отвечая на вопрос, поливал своего господина водой и помогал ему одеться.

- Значит, приказа к походу не дал.
- Пожалуй, что нет, потому шведы не несем наказание обоза. Чистят и поят лошадей, варят нечто своих треножника, шваркотять и ругаются, мало еще не так громко, как москали.Гетман дернул рукой узкий, короткий ус, поправил пояс и набросил на плечи Соболеву шубу.

- Холодно здесь.
- Не паленой, но я боялся вашу милость возбудить. В столовой уже тепло. Завтрак на столе. Ваша милость перейдут туда, а тогда я и здесь затопить говорю.
- Не надо. Одной ночи достаточно, - и переступил порог.

Кендзеровський сунулся за ним, как тень.
В столовой ждали уже Орлик и Войнаровский.
- Слышали? - Обратился к ним гетман. - Короля опять куда понесло.

Вдруг увидел Войнаровского.
- А с тобой что?
- Ничего, дядя. Не беспокойтесь. Не спалось мне.
- Сынок, у твоих летах я и среди рева пушек засипляв.
- Может, и среди рева пушек уснул скорее, чем в этой тишине.

- Подожди, заревел пушки. Зарево. Королеве Карпу, пожалуй, не скучно за ними, потому что не спишиться. Но нам надо этот черепашений ход ускорить. К чему оно подобное '. Словно на богомолье идем.
Гетман волновался. Войнаровский видел, что и он невыспавшийся, что и он в плохом настроение. Молчал, потому что это было тогда лучше. Кендзеровський подавал завтрак.
- Если так дальше пойдет, то мы на Рождество зачимчикуемо в Батурин. Хороший мне поход, - поход на отбой!

Войнаровский наслухував топота лошадиных подков. Анна или нет?
Принял от нее слово, что через час будет, а все-таки боялся, чтобы не вырвалась сама. Это же Кочубеевна, Любовь Федоровна дочь;
Топот приближался.
- Смотри, это ли не Аякс, - обратился гетман до Орлика.

- Нет, ваша милость, - отвечал Орлик, возвращаясь из ларька, - это несколько всадников с молодым старшиной. Просит свидания у гетмана.