Помощ моя вот Господа сотворшаго небо и землю.
Мотря вдруг будто из тяжелого сна возбудилась. Провела рукой по лбу, протерла глаза, посмотрела кругом:
- О-о-о! Холодно мне, тетенька!
- Пройдет. Там такой теплый вечер, солнечный, жатва ... Отец уже настричу гетману поехал, - намекнула издалека и ждала, что Мотря ответит.

- Гетману? Котором гетману?
- Ивану Степановичу Мазепе, Мотря, какому же бы!
- А Богдана Хмельницкого видела когда?

- Нет, не видела, не пришлось. Девочкой была, как он в Киев въезжал. Словно сквозь сон вижу.
- Хорошо было, правда? Так величньо, так гордо, так что жизнь стоит за такую минуту отдать. А сейчас что?
Мария Федоровна испугалась, что Мотря опять выйдет из себя. Не давая ей прийти к слову, начала говорить скоро:
- Но Ивана Выговского я дважды видела, хороший был, достоин, а с Петром Дорошенко у моего дяди в гостях за столом сидела. Тоже хорош собой, даже очень, но более всех, как дуб свыше деревья в лесу, снимался покойный Сомко, пусть Господь душу его примет в царствие свое и пусть подаст ему нетленный венец славы, который изверглы из него враги рода человеческого-казацкого.
Глаза Марии Федоровны взмыли вверх, руки схрестувалися на груди, и она выглядела уже не как монахиня, а как праздника.
- Хороший был Сомко? - Спрашивала Мотря.
- Сомко был воин уроды, возраста и красоты зело странной ... высокий, кругловидний, голова в кудрях, как в золотом венке, глаза ясные, веселые, как звезды; или ступит, или заговорит - то действительно по-гетманскую.
- И ты любила его?

- Грех вспоминать такое, меня другие мысли приспособлений, но скажу тебе, что следует не любить Сомко. Рыцарская красота, а какая душа, Мотря, которая душа! Большая. Он хотел успокоить народ, как Христос бушующее море втишив, хотел оба берега Днепра приклонить под одну булаву, хотел, чтобы Украина была вольная и неделимая ...
- Большого хотел, - с сожалением сказала Мотря. - А нынешние наши мужчины жен боятся, о собственном добре заботятся, чтобы кошелек набить и чтобы глотку залить; ах, как я ненавижу их ...Скажи мне, тетенька, почему я давно когда не жила?
- Судьи дочь, строго судишь людей. И сейчас не все такие, как говоришь. Первый гетман - нет. Он человек с тамтамы возраста, не нынешний.

- Действительно?
- Так себе думаю.
Глазам Мотри возвращал обычный блеск. Успокоилась.

- Тетя, а что случилось с Сомко?
- Неужели ты наших летописцев казацких не читала?

- Читаю их, но что живет, то не писаное слово.
Мария Федоровна качала головой, будто надумувалася, или рассказывать, или нет ... Мотря приклякла у нее и заглядывала в глаза.
Тетя рассказала историю Сомкова гетманства вплоть до трагического конца.

- Как вывели его на помост, - кончила, а голос ее дрожал от большой боли, - как вывели его и палач посмотрел на ту пишную красоту, вздрогнул и с рук топор пустил. Что, - говорит, - такую голову рубить? А все же срубили, а моя в этот момент побелела. Мне двадцать лет было ...
Двадцать лет! - Сказала и зашлась плачем.
Мотря припала к ней. Целовала ее руки, вытирала слезы, видгортала от глаз седые волосы, что из-под черной платки выдвигалось, будто хотело свидетельствовать об этом страшном мент.

- Бедная тетя моя, как горько судьба насмеялась над тобой. Показала рай и ворота топором затриснула наглухо. А все же ты счастлива, потому что любила героя! Любила, а может, и любишь?
- Любовь сильнее смерти.